аграждения",
но и другим этого не дозволит делать, а, несмотря ни на что, остановит всякое
малейшее злоупотребление и не пощадит вора. Он этого требовал в своих горячих
и, как говорят, будто бы очень недурных стихах и сам же первый произнес
торжественную клятву свято, неотступно следовать во всю жизнь своему
воззванию.
Читая свое стихотворение, он был разгорячен и взволнован, глаза его горели,
он
сам дрожал и, все выше и выше возвышая голос, окончил истерическим экстазом,
который многим был неприятен и приписан влиянию выпитого поэтом вина.
Такого действия, какого ожидал горячий юноша, не последовало: с ним никто не
спорил, никто не говорил, что то, к чему он призывал товарищей, было дурно, но
никто к нему на грудь не бросался, дружного звона сдвинутых бокалов не
раздалось, а, напротив, многие, потупив глаза в свои приборы, обнаруживали
смущение и как будто находили в обличительных словах поэта нечто неуместное,
колкое, оскорбительное для старших и вообще не отвечающее веселому характеру
собрания. А некто, кажется и теперь еще живущий и по крайней мере очень
недавно произносивший "речи с юмором", поправил дело, сказав, что "надо
помнить о присяге и, подчиняясь ей, не заводить никаких союзов, основанных на
исключительных клятвах и обязательствах".
- По крайней мере я, господа, напоминаю, что я принимал присягу и ни о каких
союзах знать не хочу.
- И мы тоже, и мы! Браво! Ура!
Николай Фермор не сконфузился, но очень обиделся; он стоя дождался, пока шум
стих, обвел вокруг сидевших за столом товарищей, мрачно улыбнулся и сказал:
- Ну, если мне суждено выпить мою чашу одному, то я ее один и выпью.
И с этим он выпил вино и разбил бокал, чтобы из него не пили ни за какое
другое
пожелание.
Это опять бросило неблагоприятную тень на общее настроение пирующих. Опять
нашлись люди, которые пытались поправить слово, но это не удавалось. Кто-то
возгласил известное стихотворение Пушкина, оканчивающееся сл |
