ь нас, им надо было
прибирать в вагоне, сдавать белье, посуду, инструменты. Тех раненых, что не были
выгружены, - слух пошел - повезут дальше и их, "внеплановых", станут мелкими
партиями раздавать по другим госпиталям. Раненых переместили, сбили в другие
вагоны,
чтоб легче было обслуживать и не канителиться, бегая по всему составу. Наш вагон
был
пуст. Обжитый за десять дней пути из Львова уже привычный дом на колесах
отчужденно
и грустно смотрел на нас открытыми окнами и зияющей квадратной дырой тамбура.
Но роднее вагона сделались нам "наши" девочки. Их уже гукали, строгим голосом
призывали к труду, но они сидели среди своих ребят, на откосе тупика, покрытого
выгоревшей травой, грустно на нас поглядывали, через силу улыбались, потому что
ребята, как в дороге было, развлекали их байками, всякими посказульками.
На девочку походила и была незамужняя лишь Анечка, тоненькая в талии, но с
крепко
налитой кубанской грудью и круглыми икрами, черноволосая, с крыла кавказского на
равнины кубанские слетевшее перышко. Была Анна доверчива и смешлива. Мужики
подшучивали над нею, даже пощипывали, прижав ее в узком месте, но она только
посмеивалась иль пищала: "Ой! Ой, Божечки мой! Больно же!.." Клава тоже была
чернява,
но нравом угрюма, взглядом строга, и прическа у нее была строгая, короткая, без
затей,
хотя волосы были густы, отливали шелковисто, и опусти она их до пояса или до
плеч, как
нынешние стиляжки, - так за одни только эти волосы мужики ее любили бы, сватали,
она бы еще в школе замуж вышла, ее раз пять бы отбили друг у дружки мужики и,
может,
даже и на БАМ увезли бы, на молодежную передовую стройку, где красавицы были в
большой цене и в особом почете.
У Клавы и в характере, и в действиях все было подчинено и приспособлено к делу.
Меня определили на вторую, боковую полку, против крайнего купе - "купе" девочек,
отгороженного от посторонних глаз простынею. Но чаще всего простыня та была
откинута, и я видел, как работала Клава |
