войным разрезом, в рукаве держал платок; старался улыбаться, когда говорил, но
улыбка получалась безрадостная. По пятницам он надевал замшевые ботинки,
говорили, что он ездит за город. Но, кажется, никто не знал, где он живет. В
комнате стоял полумрак.
- Другого полета не будет. Этот был последним, меня предупредили в
Министерстве. Придется забросить человека. Я просматривал старые досье, Джон.
Есть один, по имени Лейзер, поляк. Он подходит.
- Что случилось с Тэйлором? Кто его убил?
Эйвери подошел к дверям и включил верхний свет. Они смотрели друг на друга
с неловкостью.
- Извините, я еще не проснулся, - сказал Эйвери.
Наступила пауза.
Теперь говорил Леклерк:
- Вы припозднились, Джон. Что-нибудь не в порядке дома? - Он не был
прирожденным начальником.
- Я не мог найти такси. Хотел вызвать по телефону, но никто не брал трубку.
Пошел на Альберт Бридж, и там не было. - Он очень не любил досаждать Леклерку.
- Вы все можете включить в счет, - суховато сказал Леклерк, - телефонные
звонки в том числе. Жена в порядке?
- Я уже сказал, она тут ни при чем. С ней все нормально.
- Она не возражала?
- Конечно, нет.
Они никогда не говорили о Саре. Леклерк спрашивал о ней изредка, только из
вежливости. Он сказал:
- Она не должна скучать, у нее ведь есть сын, ваш мальчик.
- Разумеется.
Знание того, что это был мальчик, а не девочка, наполняло Леклерка
гордостью.
Он взял сигарету из серебряной коробки на столе. Как-то он рассказывал
Эйвери, что сигаретницу ему подарили, подарили еще во время войны. Человек,
который подарил ее, умер, повод для подарка давно забыт; на крышке не было
дарственной надписи. Даже сейчас, говаривал он, у него не было полной
уверенности, на чьей стороне тот человек воевал, и Эйвери смеялся, чтобы
доставить ему удовольствие.
Взяв досье со стола, Леклерк держал его теперь прямо под лампой, как будто
там было что-то, что е |
