Под звук уверенного голоса, под приятные такие слова забывались все
потери, беды, похоронки, слезы женские, нары из жердинника, оторопь от
летней столовой, смрад и угарный дым в казарме, теснящая сердце тоска. И
дремалось же сладко под это словесное убаюкивание. Своды карантина огласил
рокот -- не иначе как камнепад начался над казармой, кирпичная труба
рассыпалась и рухнула, покатилась по тесовой крыше. Капитан Мельников и вся
ему внимавшая публика обмерли в предчувствии погибели. Рокот нарастал.
-- Встать!
Рокот оборвался. Все ужаленно вскочили. Коля Рындин, мостившийся на
конце плахи, упал в песок на раздробленное сосновое месиво, шарился под
нарами, отыскивая картуз, который он только что держал на коленях.
-- Кто храпел?
Коля Рындин нашел картуз, вытряхнул из него песок, огляделся.
-- Я, поди-ко.
-- Вы почему спите на политзанятиях?
-- Не знаю. -- Коля Рындин подумал и пояснил; -- Я завсегда, коль не
занят работой, сплю.
Народ грохнул и окончательно проснулся. Капитан снисходительно
улыбнулся, велел всем сесть, но нарушителю приказал стоять, пообещав, что
как перейдет новоприбывшее войско на казарменное положение, так просто
никому не спишется срыв важнейшего воспитательного предмета, каким являются
политические занятия, такому вот моральному отщепенцу, храпуну, кроме своих
прихотей ничего не уважающему, уделено будет особое, самое пристальное
внимание. Коля Рындин напугался обличительных слов важного капитана, потому
что быть моральным отщепенцем ему еще не доводилось, пнем горелым торчал
среди полутемной казармы, на всякий случай, пригнувшись под потолком, изо
всех сил старался слушать политбеседу, но непобедимая дрема окутывала его,
размягчала, уносила вдаль, качала-убаюкивала, и, боясь рухнуть наземь средь
почтительной беседы, он принял меры безопасности.
-- Ширяй меня под бок, если што, -- шепнул он рядом си |
