ику. И мертвых, било их осколками, посекло одежонку, выдрало серую вату
из латаных телогреек, в которые оба они были одеты. Артподготовка длилась
часа полтора, и Борис, еще издали глядя на густое кипение взрывов, подумал:
"Не дай бог попасть под этакое столпотворение..."
Из мочальной сумки выкатился клубок, вытащив резинку начатого носка со
спицами из ржавой проволоки. Носки из пестрой шерсти на старухе, и эти она
начала, должно быть, для старика. Обута старуха в калоши, подвязанные
веревочками, старик - в неровно обрезанные опорки от немецких сапог. Борис
подумал: старик обрезал их потому, что взъемы у немецких сапог низки и
сапоги не налезали на его большие ноги. Но потом догадался: старик, срезая
лоскутья с голенищ, чинил низы сапог и постепенно добрался до взъема.
- Не могу... Не могу видеть убитых стариков и детей,- тихо уронил
подошедший Филькин.- Солдату вроде бы как положено, а перед детьми и
стариками...
Угрюмо смотрели военные на старика и старуху, наверное, живших
по-всякому: и в ругани, и в житейских дрязгах, но обнявшихся преданно в
смертный час.
Бойцы от хуторян узнали, что старики эти приехали сюда с Поволжья в
голодный год. Они пасли колхозный табун. Пастух и пастушка.
- В сумке лепехи из мерзлых картошек,- объявил связной комроты, отнявши
сумку из мертвых рук старухи, и начал наматывать нитки на клубок. Смотал,
остановился, не зная, куда девать сумку.
Филькин длинно вздохнул, поискал глазами лопату и стал копать могилу.
Борис тоже взял лопату. Но подошли бойцы, больше всего не любящие копать
землю, возненавидевшие за войну эту работу, отобрали лопаты у командиров.
Щель вырыли быстро. Попробовали разнять руки пастуха и пастушки, да не
могли и решили - так тому и быть. Положили их головами на восход, закрыли
горестные, потухшие лица: старухино - ее же полушалком, с реденькими
висюльками кисточек, старика - ссо |
