ти в
урем. А она и там в землянухе своей без горя живет, торгуя самогонкой,
твердо выполняя бабье назначение. "У тебя ведь и зубов-то уж нету почти што,
а ты все брюхатеешь!" -- возмущались бабы. Шеломенчиха в ответ: "Ешли
пошариться, корешок еще знайдется!.."
За баней, возле старой черемухи есть узенькая расчудесная гряда,
засеянная всякой всячиной. То бабкин каприз -- всякое оставшееся семя она
вольным взмахом развеивала по "бросовой" грядке, громко возвещая: "Для
просящих и ворующих!"
У леса, спустившегося с гор и любопытно пялящегося через заднее прясло,
темнела и кудрявилась плетями труженица картошка. Она тоже цвела, хорошо
цвела, сиренево и бело, в бутонах цветков, похожих на герани, ярели
рыженькие пестики, и огород был в пене цветов две целые недели. Но никто
почему-то не заметил, как цвела картошка, лишь бабка собрала решето
картонного цвету для настоя от грыжи. Люди ждут не чем она подивит, а чего
она уродит. Так в жизни заведено -- от труженика не праздничного наряда и
увеселений требуют, а дел и добра. Его не славословят, не возносят, но когда
обрушивается беда -- на него уповают, ему кланяются и молят о спасении.
Ах, картошка, картошка! Ну разве можно пройти мимо, не остановиться, не
повспоминать?
Моему мальчику не довелось умирать от истощения в Ленинграде, даже
голодать подолгу не приходилось, но об огородах осажденного города,
размещенных на улицах, в парках, возле трамвайных линий и даже на балконах,
слышал он и читал. Да и в своих краях повидал огороды военной поры,
вскопанные наспех часто неумелыми, к земляной работе не способными руками.
Не одни ленинградцы летом сорок второго года молитвенно кланялись кусту
картошки, дышали остатным грудным теплом на каждый восходящий из земли
стебелек.
***
Первой военной весной мой мальчик, ставший подростком, учился в городе
и вместе с фэзэошной о |
