ле ужина, в саду или за ломберным столом, в
пору нашего деревенского добрососедства. Телесная оболочка нашего друга была
до такой степени всем этим пропитана, равно как и воспоминания о его
родителях, что этот Сван стал существом законченным и живым, и у меня
создается впечатление, будто я расстаюсь с одним человеком и ухожу к
другому, непохожему на него, когда, напрягая память, перехожу от того Свана,
которого впоследствии хорошо знал, к первому Свану, - в нем я вновь узнаю
пленительные заблуждения моей юности, да и похож он, кстати сказать, не
столько на второго Свана, сколько на других людей, с которыми я тогда был
знаком: можно подумать, что наша жизнь - музей, где все портреты одной
эпохи имеют фамильное сходство, общий тон, - к первому Свану, веявшему
досужеством, пахнувшему высоким каштаном, малиной и - немножко -
дракон-травой.
Впрочем, однажды, когда бабушка о чем-то попросила маркизу де
Вильпаризи, из знатного рода Буйон[12], с которой она познакомилась в
Сакре-Кер[13] (и с которой она в соответствии с нашим представлением о
кастах, несмотря на взаимную симпатию, не захотела поддерживать отношения),
маркиза сказала ей: "Если не ошибаюсь, вы хороши со Сваном, близким другом
моих племянников по фамилии де Лом". Бабушка вернулась в восторге от дома
окнами в сад, - маркиза де Вильпаризи советовала ей нанять здесь квартиру,
- а также от жилетника и его дочери, у которых было заведение во дворе и
куда она, разорвав на лестнице юбку, зашла попросить заштопать ее. Бабушке
эти люди показались верхом совершенства; она объявила, что малышка -
настоящее сокровище, а что таких воспитанных, таких милых людей, как
жилетник, она еще не встречала. Дело в том, что воспитанность, по ее мнению,
нисколько не зависела от социального положения. Она восхищалась одним
ответом жилетника и говорила маме: "Так бы и Севинье[14] не сказать!" Зато |
