И всего этого он лишился в один день три года назад.
Вышел из своей квартиры в Барановичах, по тревоге вызванный на батарею, и с
тех пор больше не видел ни дома своего, ни сына, ни жены, ни матери. И
никогда не увидит.
Они все трое погибли по дороге в Минск, в то страшное июньское утро
сорок первого года, когда немецкие штурмовики налетели на беззащитных людей
- стариков, женщин, детей, уходящих пешком по минскому шоссе от разбойников,
ворвавшихся в родную страну.
Об их гибели рассказал капитану Енакиеву очевидец, его старый товарищ,
случившийся в это время со своей частью возле шоссе. Он не передавал
подробностей, которые были слишком ужасны. Да капитан Енакиев и не
расспрашивал. У него не хватало духу расспрашивать. Но его воображение
тотчас нарисовало картину их гибели. И эта картина уже никогда не покидала
его, она всегда стояла перед глазами. Огонь, блеск, взрывы, рвущие воздух в
клочья, пулеметные очереди в воздухе, обезумевшая толпа с корзинами,
чемоданами, колясками, узлами и маленький, четырехлетний мальчик в синей
матросской шапочке, валяющийся, как окровавленная тряпка, раскинув восковые
руки между корнями вывороченной из земли сосны. Особенно отчетливо виделась
капитану Енакиеву эта синяя матросская шапочка с новыми лентами, сшитая
бабушкой из старой материнской жакетки.
В это лето, несмотря на свои тридцать два года, капитан Енакиев немного
поседел в висках, стал суше, скучней, строже. Мало кто в полку знал о его
горе. Он никому не говорил о нем. Но, оставаясь наедине с собой, капитан
всегда думал о жене, о матери, о сыне. О сыне он думал всегда, как о живом.
Мальчик рос в его воображении. Каждую минуту капитан знал точно,
сколько бы ему сейчас было лет и месяцев, как бы он выглядел, что бы
говорил, как бы учился. Сейчас его сын, конечно, уже умел бы читать и писать
и его матросская шапочка ему бы уже не годилась. Эта шапочка теперь лежал |
