верно будут гадости об этой самой Драге", --
подумал он и радостно засмеялся, убедившись, что угадал.
На другой фотографии был изображен конак (журнал видимо щеголял этим
словом). Дворец был небольшой. "На Зимний не похож, да там и охрана не
такая". Он не сочувствовал этим заговорщикам, которые убили одного короля,
чтобы тотчас посадить на его место другого. Но многое в них ему нравилось,
хотя социал-демократия не признавала террора. "Да, эти дали тон начавшемуся
веку, а никак не то лондонское дурачье с кретином: рабочим. Не очень видно
"заканчивается в истории период бурь". Он бросил журнал и вернулся к своему
плану действий на Съезде. Обдумывал, как шахматист, разные комбинации.
Лучше всего было бы, конечно, если б единоличным редактором "Искры"
стал он, а в Центральный Комитет вошли, кроме него, еще три-четыре человека
из его подручных. У него всегда были "окольничьи", -- люди, называвшиеся так
потому, что на церемониях находились около московских царей. Но он знал, что
это на Съезде пройти не может. "Начнется вой: "диктатура!". Буду,
разумеется, отрицать, с тремоло в голосе, а ла Троцкий". Перебирал разных
товарищей по Съезду. Почти все были люди незначительные. Многие были хорошие
люди, но это не имело никакого значения. Моральными качествами людей он
интересовался мало; вдобавок, так называемый хороший человек не очень
отличался от так называемого дурного. В своих 22 письмах (раз сам назвал их
"бешеными") осыпал грубой бранью и врагов, и единомышленников, и
полуединомышленников, и бывших единомышленников, Струве называл "Иудой",
Чернова "скотиной", Радека "нахальным наглым дураком", Троцкого "шельмецом",
"негодяем", "сим мерзавцем"; "подлейшим карьеристом"; говорил о "трусливой
измене" Плеханова, о "поганеньком, дрянненьком и самодовольном лицемерии"
Каутского, о "подлой трусости" своего друга Богданова, говорил даже о
"подлостях" Мартова, недавно б |
