танину брата, сидела у его ног на корточках, как мышка.
По кругу бегал старик, шевеля деревянными вилами пшеницу и подбрасывая ее
под ноги лошадям. Старуха подравнивала длинной доской на палке рассыпающийся
и теряющий форму круг.
Немного поодаль, у скирды, баба с черными от солнца, жилистыми, как у
мужчины, руками с натугой крутила шарманку веялки. В круглом отверстии
барабана мелькали красные лопасти.
Ветер выносил из веялки блестящую тучу половы. Она легко и воздушно, как
кисея, оседала на землю, на бурьян, достигала огорода, где над подсохшей
ботвой совершенно созревших, желто-красных степных помидоров торчало,
раскинув лохмотья, пугало в рваной дворянской фуражке с красным околышем.
Здесь, на этом маленьком гармане, как видно, работала вся крестьянская
семья, кроме самого хозяина. Хозяин, конечно, был на войне, в Маньчжурии, и,
очень возможно, в это время сидел в гаоляне, а японцы стреляли в него
шимозами.
Эта бедная кропотливая молотьба была совсем не похожа на шумную, богатую,
многолюдную молотьбу, к которой привык Петя в экономии. Но и в этой скромной
молотьбе Петя тоже находил прелесть. Ему бы, например, очень хотелось
покататься на доске с кремнями или даже, на худой конец, покрутить ручку
веялки. И он в другое время обязательно попросил бы хлопчика взять его с
собой на доску, но, к сожалению, надо было торопиться... Петя пошел обратно.
Ему навсегда запомнились все простые, трогательные подробности
крестьянского труда: светлый блеск новой соломы; чисто выбеленная задняя
стена мазанки; по ней - тряпичные куклы и маленькие, высушенные тыквочки,
так называемые "таракуцки", эти единственные игрушки крестьянских детей; а
на гребне камышовой крыши - аист на одной ноге рядом со своим большим
небрежным гнездом. Особенно запомнился аист, его кургузый пиджачок с
пикейной жилеткой, красная трость ноги (другой, поджатой ноги совсем не было
вид |
