шел
среди очарований грезы. Усомнившись наконец в собственном своем
существовании, он сам уподобился этим диковинным предметам, как будто став
не вполне умершим и не вполне живым. Когда он вошел в новые залы, начинало
смеркаться, но казалось, что свет и не нужен для сверкающих золотом и
серебром сокровищ, сваленных там грудами. Самые дорогие причуды
расточителей, промотавших миллионы и умерших в мансардах, были представлены
на этом обширном торжище человеческих безумств. Чернильница, которая
обошлась в сто тысяч франков, а потом была продана за сто су, лежала возле
замка с секретом, стоимости которого было бы некогда достаточно для выкупа
короля из плена. Род человеческий являлся здесь во всей пышности своей
нищеты, во всей славе своей гигантской мелочности. Стол черного дерева,
достойный поклонения художника, резанный по рисункам Жана Гужона, стоивший
когда-то нескольких лет работы, был, возможно, приобретен по цене осиновых
дров. Драгоценные шкатулки, мебель, сделанная руками фей, -- все набито было
сюда как попало.
-- Да у вас тут миллионы! -- воскликнул молодой человек, дойдя до
комнаты, завершавшей длинную анфиладу зал, которые художники минувшего века
разукрасили золотом и скульптурами.
-- Вернее, миллиарды, -- заметил таинственный приказчик. -- Но это еще
что, поднимитесь на четвертый этаж, вот там вы увидите!
Незнакомец последовал за своим проводником, достиг четвертой галереи, и
там перед его усталыми глазами поочередно прошли картины Пуссена,
изумительная статуя Микеланджело, прелестные пейзажи Клода Лоррена, картина
Герарда Доу, подобная странице Стерна, полотна Рембрандта, Мурильо,
Веласкеса, мрачные и яркие, как поэма Байрона; далее -- античные барельефы,
агатовые чаши, великолепные ониксы... Словом, то были работы, способные
внушить отвращение к труду, нагромождение шедевров, могущее возбудить
ненависть |
