, каких я слышал на одном
вечере, а просто-напросто люди, проводящие у себя дома один из дней своей
жизни, в которую я вторгался невидимо для них, мое наслаждение все еще
длилось; оно было нарушено непродолжительным отвлечением: только я напряг
слух перед началом пьесы, как на сцене появилось двое мужчин, видимо, чем-то
разгневанных, ибо они говорили так громко, что в зале, где находилось больше
тысячи человек, было слышно каждое их слово, тогда как в маленьком кафе
приходится спрашивать официанта, о чем говорят два подравшихся посетителя;
но, изумленный тем, что публика слушает их спокойно, погруженный во всеобщее
молчание, на поверхности которого там и сям стали появляться пузырьки
смешков, я скоро сообразил, что эти нахалы - актеры и что одноактная пьеска,
открывавшая спектакль, началась. Антракт после пьески так затянулся, что
вернувшиеся на свои места зрители от нетерпения затопали ногами. Я
испугался; когда я читал в отчете о судебном процессе, что какой-то
благородный человек пришел, не считаясь со своими интересами, заступиться за
невинного, я всякий раз опасался, что с ним будут недостаточно любезны, что
ему не изъявят признательности, что его не вознаградят с подобающей
щедростью и что он от омерзения перейдет на сторону несправедливости; вот
так и сейчас, не отделяя гения от добродетели, я боялся, что Берма
возмутится безобразным поведением невоспитанной публики, а не обрадуется, -
как я надеялся, - при виде знаменитостей, мнением которых она бы дорожила, и
ее неудовольствие и презрение выразятся в плохой игре. И я молящим взором
смотрел на топочущих грубиянов, которые своим неистовством могли разбить
хрупкое и драгоценное впечатление, за которым я сюда пришел. Я почти уже не
испытывал наслаждения, как вдруг началась "Федра". В первых явлениях второго
действия Федра не появляется; и тем не менее, как только занавес взвился, а
за ним и второй, и |
