сю ночь, обходя населенные пункты и блок-посты, стараясь держать направление на
горы. Утром залег в какие-то кусты и проспал весь день. На исходе следующей ночи
он
наткнулся на какой-то одинокий дом, куда постучал. Не как на зачистках, не
прикладом - робко. Ему открыли.
- Где тут ваши? - спросил он. - Я из части сбежал.
Ему никто ничего не сказал, но его пустили в дом, где дали еды и постелили
постель. А утром его, спящего, толкнули в бок вооруженные люди. Он не
сопротивлялся, он и не думал сопротивляться.
Он не корчил из себя тайного почитателя ислама, он рассказал все как есть.
Рассказал, что по пьяной лавочке избил своего, попавшему ему под горячую руку,
командира, если вообще не убил его, и что назад ему хода нет.
- Смотри, мы проверим! - предупредили его.
- Проверяйте, - пожал он плечами.
Ему связали руки и вывели из дома.
- Наших убивал? - недобро поинтересовался кто-то из его конвоиров.
- Наверное, - честно сказал он, - я три раза в бою был, приходилось
стрелять...
Шли они не долго, но так, что он никогда бы не смог повторить их путь. Шли,
часто меняя направление, продираясь через какие-то буреломы, переправляясь через
ручьи и одну мелкую, но быструю реку. В лагере его допросили еще раз. Спрашивали
о том же самом, о том, почему он сбежал, много ли убил чеченцев, грозили
проверить,
не врет ли он, и отрезать голову, если врет. Кроме того, заставили его назвать
имена
командиров, состав и задачи части.
Он все рассказал.
К нему приставили конвоира и заставили заниматься хозделами - таскать дрова и
воду, готовить еду. На ночь связывали и бросали в глубокую, из которой
самостоятельно выбраться было почти невозможно, яму, которую он сам же и
выкопал.
Но долго на одном месте не засиживались, часто меняя свое местоположение. На
переходах его использовали как носильщика, навьючивая грузом сверх всякой меры.
Если он отставал - его подгоняли ударами прикладов.
На новом месте он тоже без |
