младенцах, но ничего - о ребенке в своем доме. Открытие оказалось изумительным.
Тане едва исполнилось два года, и по возрасту Павел Алексеевич мог быть
ей дедом. Сердечное восхищение ею,
которое он испытывал, имело налет стариковского умиления всем тем новым, что
происходит с ребенком и никогда не
происходит со взрослыми. То он замечал складочку на запястье, то ямку на
пояснице, то обнаруживал, что ее темные
волосы не одного ровного темно-коричневого цвета, а с исподу, на шее, за ушками,
они светлее и мягче, как будто другого
сорта.
Новые слова, новые движения, весь умственный рост, происходящий в
двухлетнем человеке, вызывали теперь у
Павла Алексеевича острый любовный интерес. Он никогда не позволял своей мысли
останавливаться на том, что другая
женщина могла бы родить ему другого, его собственного ребенка, может быть,
мальчика, который бы унаследовал не эти
чужие, карие волосы, а его, Павла Алексеевича, свет-ловолосость и личную
склонность к облысению, странную форму руки
с широченными ладонями и треугольными пальцами, резко заостренными к ногтю, и
перенял бы, в конце концов, его
профессию.
Нет, нет, даже если бы Елена и могла еще рожать, он совсем не уверен,
что хотел бы подвергнуть свою любовь к
Танечке испытанию или сравнению. Он и Елене об этом говорил: другого ребенка я и
вообразить себе не могу, девочка
наша настоящее чудо.
Трудно сказать, что из чего проистекает - хороший характер ребенка из
любви, которую безмерно и нерасчетливо
изливают на него родители, или, напротив, хороший ребенок вызывает в душах
родителей все лучшее, что в них заложено.
Так или иначе, Таня росла в любви, и они были особенно счастливы втроем.
Василиса, хоть и была членом семьи, но в
геометрии семейного треугольника была членом вспомогательным, лишь придающим их
существованию дополнительную
устойчивость.
Иногда, когда Таня просыпалась раньше взрослых, она пробиралась в
ком |
